Встреча встреч

Проснётся ли способность, и хватит ли чуткого внимания, чтобы рассказать об ЭТОМ?

А ведь я всегда хотел этой встречи — только сейчас дошло.

Это терпеливое, мудрейшее Присутствие — настолько всеохватной разумности, сострадания, любви, — что могло позволить себе встречу со мной в любой форме. Иногда это Присутствие выступало из пространства лицом с глазами бездонной глубины и мудрости, чтобы привычному мне не впадать в растерянность…

Мне в этой жизни повезло очень многое понять — что, собственно, всегда становилось началом и бесконечным путешествием к следующим «пониманиям». И следующие вопросы становились всё объёмнее и объёмнее, ответы на которые, наверное, только и мог разделить ТАКОЙ собеседник.

Он отвечал моим пониманием во мне, но казалось, что слова — то его. Молчание, которым он отвечал, по силе полноты объёма могло вместить разве что всесущностное Безмолвие… но живое. Да и не столько словесные формы, всплывающие во мне, сколько качественные состояния возможностей БЫТЬ и ЖИТЬ он стремился мне передать.

Я воспринимал это как послание и приписывал эти характеристики Ему, хотя что‑то подсказывало, что в глубине этим дышит всё Существование…

Прежде всего, любой вопрос в Нём откликался вездесущим спокойствием, в котором только и возможно почувствовать, как вся Вселенная, не теряя своего содержания, трансформируется в ответ, понятный для меня — даже без слов, к которым привык.

А сам при этом чувствуешь и осознаёшь его истинность без сомнений, потому что одновременность такой гармонии и реальности не может размениваться на ложное — что и озарялось во мне светом и восторженным созвучием. И это доверие уже не отпускало, а только добавляло всё новые и новые подтверждения.

Он как‑то странно, вернее, необычно для моего восприятия, создавал пространство спокойной Нежности, в которой ты чувствовал себя Дома. Того Дома, где всё — ты, и всё в родственном соседстве настолько, что, кроме как Любовью, и назвать трудно.

Он так вдохновлял своим сострадательным вниманием, что мои неуклюжие обобщения всё же становились ясными и мне, а вопросы обретали завершённую форму — да так, что ответы тут же накрывали меня своей ясностью и простотой, глубиной и мудростью, и бесконечным присутствием неразрывности Целого.

Это почти невозможно передать словами. Хорошо, что хоть я сейчас продолжаю чувствовать то содержание, которое теплится и танцует в них.

С каждым новым посылом он организовывал пространство так, что я начинал чувствовать каждой клеточкой своего существа качество того, что Он хотел передать, — да ещё и как горизонты моего развития. Внимательность к Сокровенному так насыщала энергию внимания, что оно творило из пустоты настолько грандиозные вещи, процессы, образы, что этот онемевший режиссёр‑зритель восторженно сиял глазами: «Ай да!..»

Этот мой новый Друг, который был со мной всегда, отличался изысканностью такой формы, что вызывало во мне какое‑то цветение, недоступное — вернее, не переживаемое мною в прошлом.

Мне хотелось обнять его и расплакаться в нём благодарностью и признательностью. Он лишь улыбался — и всё, всё понимал. Никакой тени укора или несогласия, полное приятие, что исключало во мне всякое неуместное трепетание, сомнение, возможные конфликты. Привыкать тогда к такой расположенности было ох как непросто и удивительно, и в то же время так естественно, и всё же просто…

Я понимал, что мы теперь с ним неразрывны. Он всегда рядом — во мне — и никак не мешал моему опыту, причём любому. И лишь моё внимание к нему тут же откликалось в Нём всей полнотой Мудрости, адекватной моей ситуации.

Не понимать уже такой нашей дружбы я не мог — разве что временно забывал, отдавая всё ещё дань привычкам ролей, в которых режиссёр находил свой интерес и уроки.

А зона спокойствия во мне разрасталась всё больше и больше, покрываясь безмерной Благодарностью, которую, в замешательстве от её огромности, я не знал, как донести. Видимо, придётся этому научиться — скорее всего, через творчество создания себя, достойного такой дружбы.

И всё же, при слабости развитых средств во мне, Друг мой всеяшный, БЛАГОДАРЮ всем сердцем и Жизнью!

Он всё понимает и тихо улыбается во мне — с глазами, полными Любви. И, как ни странно, на его уровне пространство — Пустота, но не пустая, а как безграничные возможности твоего же творения. И с чем ты пришёл, то и создашь, и будешь в этом жить.

Ты сам в этой дружбе становишься бесконечным цветением, и на меньшее Жизнь просто не способна. Как же глупо, впадая в капли эгоизма отделённости, терять этот дар.

Его присутствие, перемежаясь с моей Благодарностью, не уходит, растёт, забирает без остатка, а цветение только и хочет делиться этой радостью — то тихой, то восторженной.

Как же сохранить это единственно живое присутствие? Памятью ли, желанием ли, удерживающей ли фантазией? А разве присутствие держит… и чем?

Тихое внимание само обнаруживает: ВСЁ здесь!

Смутная догадка всё настойчивее даёт понять, что ОН — это ты и есть. Какое‑то несогласие бунтует от невозможности такого, а само свидетельствование этого пространства, того, кто в нём, везде присутствуя, «смотрит», непостижимым образом и тобою является тоже.

Слов достаточно. Они, как маленькие волны на поверхности безграничного Океана Сущего, и уже просто мешают объединяться с ним во всё понимающем Безмолвии, которое именно таким образом и переживаешь — как всеохватное единство настоящего, где ничего не теряется и не искажается.

Благодарю тебя, Брат, за терпение в тех временах, где ты ждал моего пробуждения здесь. Теперь я понимаю, что значит творчество такого рода и какой бездонной Мудростью, Любовью и Состраданием надо обладать, чтобы дождаться этого мгновения — вечности, и, самое главное, её океанического содержания.