Пишет тебе Аннушка твоя.
Думал: буду жить я здесь «богатенько»,
А меня ждала здесь западня.
Ох, не люба мне Европа вшивая!
Прорва та бездонная, Париж.
Жизнь их здесь ущербная, паршивая.
И не надо мне: «что ты дуришь?!»!
Муж мой, Генрих, фанфарон напыщенный,
Не научен, тятя — и читать:
«Королевский день вельми насыщенный —
Некогда нам книжицы листать!…»
А едят что здесь, ты, тятя, ведаешь?
Что здесь дщери княжеской суют?!
Ты, вот — осетриною обедаешь,
Ну, а здесь — лягушек подают…
Во дворце-то королевском холодно.
Кутаюсь я, тятя, в соболя.
Нахлебалась горя я, да солоно.
И не в радость мне их трюфеля…
Ложки — в новость, вилок — и не видели.
Говорил ты: здесь «учёный люд»?
Здесь костров пылающих любители
Завсегда на них тебя сожгут!
Сарацины приезжали давеча,
Привезли «алькугль», жидкий змий.
Я прошу тя, внука Светослава, чай:
Мощь сию бесовску розумий!
Не пусти на Русь ты ни бочоночка!
В них — погибель русской всей земли!
Ты свого послушай-ка ребёночка!
Кланяюсь. Люблю тебя вдали!…
09.11.2015 (12.20)
«Здравствуй, разлюбезный мой тятенька! Пишет тебе, князю всея Руси, верная дочь твоя Анечка, Анна Ярославна Рюрикович, а ныне французская королева. И куды ж ты меня, грешную, заслал? В дырищу вонючую, во Францию, в Париж-городок, будь он неладен!
Ты говорил: французы — умный народ, а они даже печки не знают. Как начнется зима, так давай камин топить. От него копоть на весь дворец, дым на весь зал, а тепла нет ни капельки. Только русскими бобрами да соболями здесь и спасаюсь. Вызвала однажды ихних каменщиков, стала объяснять, что такое печка. Чертила, чертила им чертежи — неймут науку, и все тут. «Мадам, — говорят, — это невозможно». Я отвечаю: «Не поленитесь, поезжайте на Русь, у нас в каждой деревянной избе печка есть, не то что в каменных палатах». А они мне: «Мадам, мы не верим. Чтобы в доме была каморка с огнем, и пожара не было? О, нон-нон!» Я им поклялась. Они говорят: «Вы, рюссы, — варвары, скифы, азиаты, это у вас колдовство такое. Смотрите, мадам, никому, кроме нас, не говорите, а то нас с вами на костре сожгут!»
А едят они, тятенька, знаешь что? Ты не поверишь — лягушек! У нас даже простой народ такое в рот взять постыдится, а у них герцоги с герцогинями едят, да при этом нахваливают. А еще едят котлеты. Возьмут кусок мяса, отлупят его молотком, зажарят и съедят.
У них ложки византийские еще в новость, а вилок венецейских они и не видывали. Я своему супругу королю Генриху однажды взяла да приготовила курник. Он прямо руки облизал. «Анкор! — кричит. — Еще!» Я ему приготовила еще. Он снова как закричит: «Анкор!» Я ему: «Желудок заболит!» Он: «Кес-кё-сэ? — Что это такое?» Я ему растолковала по Клавдию Галену. Он говорит: «Ты чернокнижница! Смотри, никому не скажи, а то папа римский нас на костре сжечь велит».
В другой раз я Генриху говорю: «Давай научу твоих шутов «Александрию» ставить». Он: «А что это такое?» Я говорю: «История войн Александра Македонского». — «А кто он такой?» Ну, я ему объяснила по Антисфену Младшему. Он мне: «О, нон-нон! Это невероятно! Один человек столько стран завоевать не может!» Тогда я ему книжку показала. Он поморщился брезгливо и говорит: «Я не священник, чтобы столько читать! У нас в Европе ни один король читать не умеет. Смотри, кому не покажи, а то мои герцоги с графами быстро тебя кинжалами заколют!» Вот такая жизнь тут, тятенька.
А еще приезжали к нам сарацины (арабы). Никто, кроме меня, сарацинской молвою не говорит, пришлось королеве переводчицей стать, ажно герцоги с графами зубами скрипели. Да этого-то я не боюсь, мои варяги всегда со мной. Иное страшно. Эти сарацины изобрели алькугль (араб. — спирт), он покрепче даже нашей браги и медовухи, не то что польской водки.
Вот за этим тебе, тятенька, и пишу, чтобы этого алькугля на Русь даже и одного бочонка не пришло. Ни Боженьки! А то погибель будет русскому человеку. За сим кланяюсь тебе прощавательно, будучи верная дочь твоя Анна Ярославна Рюрикович, а по мужу Anna Regina Francorum».
Быть Добру!
Руси триединой — цвести!
Любви да РАдости, Друзья!
